Евгений и Елизавета Вольман: первые исследователи лизогении

---

Евгений Вольман появился на свет 1 мая 1883 года в Минске в образованной еврейской семье: его отец Мордехай был врачом, а мать Соня — математиком. Вскоре после рождения сына Вольманы перебрались в США. Жизнь на новом месте, вопреки ожиданиям, оказалась непростой: семья едва сводила концы с концами. Мордехай самоотверженно трудился врачом в бедных кварталах Нью-Йорка, но спустя несколько лет умер, заразившись от одного из пациентов.

Мать Соня, оставшись одна в чужой стране с двумя маленькими детьми — Женей и его сестрой Софой — приняла непростое решение вернуться в Минск. Там она смогла устроиться на работу преподавателем математики и обеспечить семью.

Проявив выдающиеся способности в учёбе, Евгений блестяще окончил среднюю школу и, по настоянию матери, отправился в 1902 году в Бельгию — изучать инженерное дело в Льежском университете. Однако техническое образование не принесло юноше удовлетворения. Тогда он решил последовать примеру покойного отца и поступил на медико‑биологический факультет. Но терапия и фармация тоже оставили Евгения равнодушным, зато в научно‑исследовательской работе он нашёл, наконец, истинное призвание.

В последние три года обучения Евгений был ассистентом у Эдуарда ван Бенедена — прославленного бельгийского зоолога, первооткрывателя мейоза. Опыт, полученный в лаборатории ван Бенедена, стал поворотным в судьбе Вольмана: он окончательно понял, что его путь — наука.

Елизавета Михейлис родилась 15 августа 1888 года в Минске в большой обеспеченной семье из четырёх детей. Её отец был предпринимателем, занимавшимся всем подряд: от страхования жизней до производства зубных протезов. В школе Лиза была отличницей — родители гордились успехами дочери и поддерживали её мечту изучать физику. Отец без раздумий оплатил учёбу в Льежском университете, а мать — узнав от своей знакомой Сони Вольман, что её сын тоже учится в Льеже, — на всякий случай передала дочери его контактные данные.

Евгений и Елизавета встретились в Бельгии, и молодой человек сразу же влюбился. Он был очарован спокойствием, умом и той внутренней силой, что читалась в каждом движении девушки. К 1909 году Вольман защитил диплом доктора медицины и получил престижную стипендию для дальнейшего обучения в Институте Пастера — одном из ведущих мировых центров биологических исследований. Эту счастливую возможность он мечтал разделить с Елизаветой и звал её в Париж:

— Лиза, поедемте со мной! Институт Пастера — это невероятные возможности. Во Франции нас ждёт большое будущее!

Девушка, хоть и испытывала к Евгению тёплые чувства, однако отнюдь не была легкомысленной или склонной к импульсивным решениям. Она ответила серьёзным тоном:

— Сперва я закончу собственное образование, и только потом мы сможем вернуться к этому разговору.

Целый год Вольман одиноко дожидался, пока возлюбленная защитит свой физико-математический диплом. Наконец, когда настал долгожданный момент, он снова заговорил о Париже:

— Лиза, теперь вы свободны. Приезжайте ко мне! Я не могу больше жить в разлуке.

Но ответ Елизаветы был всё так же серьёзен:

— Милый Евгений, в качестве кого вы зовёте меня к себе?

— В качестве жены, разумеется! — горячо заверял её молодой человек.

— В таком случае, как в старые времена, вам необходимо сперва получить согласие у моих родителей.

Не колеблясь ни секунды, Евгений оформил неоплачиваемый отпуск и немедленно отправился в Минск — улаживать матримониальные дела с семьёй Михейлис. Родители невесты сочли его вполне подходящей партией для дочери и дали своё благословение.

В доме уже готовились к свадьбе: накрывали столы, выбирали наряды, обсуждали детали торжества. Однако прежде чем разбивать стаканы под дружные выкрики «Мазл тов!», Лиза решила сообщить жениху кое-что важное. Она позвала его в сад и, глядя прямо в глаза, произнесла:

— Я люблю вас, Евгений, поэтому буду до конца откровенна. У меня есть свои научные амбиции. Меня никогда не устроит статус мужниной приживалки в доме или курицы-наседки при детях. Подумайте хорошенько: справитесь ли вы с такой супругой?

Вольман посмотрел на неё с восхищением.

— Мой начальник в Институте Пастера — Илья Ильич Мечников — всегда говорит, что жена, которая понимает работу мужа и способна её разделить, — это сущий клад! И я с ним полностью согласен. Я буду рад обрести в вашем лице не просто жену, но и соратницу!

Евгений и Елизавета Вольман поженились в 1910 году и переехали в Париж. Город встретил молодожёнов по-разному: мужа привычным теплом, а новоиспечённую жену — ледяной прохладой.

Несмотря на заметный прогресс, произошедший во Франции по сравнению с XIX веком, возможности женщин в профессиональной сфере оставались крайне ограниченными. Как Лиза ни старалась, ей так и не удалось найти оплачиваемую должность, соответствовавшую её научной квалификации — пришлось довольствоваться бесплатной ассистентурой у химика Жака Дюкло в Высшей школе инженерных и естественных наук. Вместе с мэтром она погрузилась в исследование коллоидных систем — загадочного мира частиц, находящихся на грани между растворёнными веществами и взвесями.

Тем временем Евгений продолжил трудиться в Институте Пастера под руководством нобелевского лауреата Ильи Ильича Мечникова. Их совместные исследования охватывали несколько перспективных направлений, таких как изучение амилолитических бактерий, разлагающих крахмал в тонком кишечнике у животных, исследование микроорганизмов, производящих витамины групп А и В, но особый интерес представляла их работа по выращиванию гнотобионтов — безмикробных лабораторных животных. Экспериментируя с разными видами: от крошечных мух до головастиков и морских свинок, — Вольману и Мечникову удалось разработать уникальную технологию выращивания животных в стерильных условиях с самого момента рождения.

Профессиональное сотрудничество двух учёных постепенно переросло в глубокую личную дружбу. Вольманы и Мечниковы часто проводили выходные вместе: гуляли в окрестностях Севра, устраивали чаепития, обсуждали научные идеи в непринуждённой обстановке. Теплота их отношений была настолько искренней, что старшая дочь Вольманов даже считала Илью Ильича своим родным дедушкой.

С 1910 по 1920 годы у Евгения и Елизаветы родились трое детей: Алиса (Али́с), Илья (Эли́) и Надежда (Нади́н). Своего единственного сына они назвали в честь Мечникова, который скончался годом ранее в 1916-м.

Супругам нравилась жизнь во Франции, однако статус иностранцев закрывал перед ними многие двери. С началом Первой мировой войны Евгений решил, что служба в армии станет кратчайшим путём к получению французского гражданства. Хотя его клинический опыт и был невелик, в 1914 году он записался добровольцем во Французский военно-медицинский корпус.

Сперва Вольман служил в парижском госпитале, а затем был направлен с полевыми подразделениями в Африку и на Ближний Восток. Судьба пока была к нему благосклонна: за годы войны он был ранен лишь однажды, и то вдали от линии фронта. Двое подвыпивших посетителей офицерского клуба в Сенегале начали оскорблять при нём чернокожего военного на расовой почве. Не раздумывая, Евгений заступился за товарища и оказался втянут в отчаянную драку, закончившуюся для него ударом бутылкой по голове. К счастью, всё обошлось.

За военную службу Вольман был награждён Крестом участника боевых действий, а вдобавок — долгожданным гражданством. Это ознаменовало новый этап в жизни семьи: натурализовавшись, Вольманы навсегда стали использовать только французские имена Эжен и Элизабет — даже их личная переписка отныне велась не на русском языке, а на французском.

Вернувшись в Институт Пастера после войны, Эжен возглавил одну из лабораторий и приступил к работе над протеолизом (расщеплением белков под действием ферментов-протеаз) и фагоцитозом (поглощением и перевариванием чужеродных частиц у бактерий). Формируя собственную команду, учёный предложил присоединиться к нему и жене. Однажды Элизабет уже помогала им с Мечниковым в выращивании гнотобионтов, и тогда биология заинтересовала её гораздо больше чем физическая химия у Дюкло. Она согласилась, хотя оплачиваемой ставки в Институте для неё снова не нашлось. С этим пришлось смириться — ведь главное наука!

Коллеги вспоминали:

«В течение тридцати лет Элизабет с образцовой эффективностью и скромностью исполняла свою тройную роль домохозяйки, матери и учёного-волонтёра. Все, кто бывал в лаборатории Эжена Вольмана, помнят ту важную роль, которую она играла рядом с ним. Она не только с предельной тщательностью готовила эксперименты и анализировала их результаты, но и участвовала в их разработке. Умела привнести в восторженные гипотезы мужа или в его энергичные и даже воинственные позиции полезную умеренность примирительного духа и долю здравого смысла.»

Совместная работа Вольманов была сосредоточена на бактериофагах — самой модной теме в микробиологии 1920-х.

Всё началось в 1915 году, когда выдающийся учёный-самоучка Феликс д’Эрелль обнаружил в фекалиях выздоравливающих пациентов с дизентерией ультрамикроскопический вирус, способный уничтожать патогенные бациллы — первый бактериофаг[1]. Уже два года спустя он выступал в Париже перед почтенным собранием французских академиков, убеждая их, что невидимый микроб способен инфицировать бактерии и вызывать у них заболевание, приводящее к разрушению клеток (лизису).

Никому неизвестный выскочка не просто отмечал возможность терапевтического применения бактериофага (фаготерапии), но ещё и настаивал на живой природе вируса, называя его внутриклеточным паразитом. Это противоречило общепринятой в биологии концепции, что клетка является минимальной единицей жизни.

Великие учёные мужи обвиняли д'Эрелля в поспешности выводов, выдвигая собственные теории неживого литического агента. Например, знаменитый бельгиец Жюль Борде — первооткрыватель возбудителя коклюша, лауреат Нобелевской премии за работы в области иммунологии — считал, что в бактериальном лизисе был виноват не вирус, а сами бактерии. Он полагал, что некоторые клетки, вследствие нарушенного метаболизма, могли производить такой литический фермент, который проникал в окружающую среду и вызывал процесс разрушения бактерий.

Феликс д’Эрелль категорически отрицал подобные альтернативные теории. В своих работах он писал, что в тёмном поле микроскопа при лизисе бактериальной клетки отчётливо видел появление 15-25 мельчайших блестящих точек, число которых в точности соответствовало количеству стерильных пятен, образующихся при высеве лизата на бактериальный газон. Д’Эрелль утверждал, что эти блестящие точки являются частицами бактериофага, но его доводы игнорировались. В ответ он приводил всё новые и новые доказательства корпускулярности фага: его способность проходить через бактериальные фильтры определённой пористости, осаждение в жидкости при длительном стоянии — но научный мир оставался к нему по-прежнему равнодушен.

Дело было в том, что, авантюрная биография Феликса д’Эрелля, к сожалению, создавала отрицательный фон для его открытий. Канадец по рождению, француз по паспорту, космополит по духу — за последние двадцать лет он успел объехать весь мир от Лабрадора и Буэнос-Айреса до Сайгона и Тбилиси, сменив при этом с десяток профессий: от разорившегося производителя шоколада и химика до эпизоолога и винокура.

Д’Эрелль не имел ни систематического образования, ни академического статуса. Всё его достоинство заключалось лишь в том, что он был неутомимым гением — таких ценили только в Институте Пастера, куда Мечников устроил его внештатным научным сотрудником в 1909 году, ещё задолго до открытия бактериофагов.

Лучший друг Мечникова Эмиль Ру, возглавлявший Институт в 1920-х, тоже признавал талант д’Эрелля, однако чем сильнее вокруг разгорался спор о живой или неживой природе фага, тем отчётливее Ру понимал, что все гипотезы доморощенного канадского микробиолога нуждались в строгой перепроверке. Эту задачу он и поручил лаборатории Вольмана.

Эжен и Элизабет изначально относились к вирусной теории д’Эрелля скептически. Слишком уж высок был в глазах Вольманов авторитет Жюля Борде — директора бельгийского филиала Института Пастера. В своих ранних работах супруги даже избегали использовать термин «бактериофаг», предложенный д’Эреллем, опасаясь критики со стороны Борде. Однако по мере углублённого изучения природы бактериального лизиса их позиция начала меняться.

Тщательно исследуя физические, химические и биологические характеристики литического агента, разрушавшего оболочки дизентерийных бацилл, Эжен и Элизабет пришли к выводу, что всё-таки это был экзогенный бактериофаг, а не какой-то секретируемый клеточный фермент. С помощью ультрафильтрации и ультрацентрифугирования они открыли существование значимых различий в размерах фагов, их антигенные свойства, а также чувствительность к различным физическим и химическим факторам (например, к воздействию высокого давления).

Как и все исследователи, изучавшие феномен д’Эрелля, Вольманы однажды столкнулись с хорошо известным явлением спонтанного лизиса, который Борде назвал лизогенией. Суть явления заключалась в том, что иногда в бактериальных культурах обнаруживались такие клетки, которые ни с того ни с сего начинали саморазрушаться. Процесс точь-в-точь напоминал лизис под воздействием бактериофага, только вот происходил он всегда в отсутствии каких-либо вирусных частиц или специального внешнего стимула. Самое интересное, что лизогенные культуры сохраняли способность к саморазрушению даже после продолжительного выращивания в присутствии антифаговой сыворотки и передавали эту способность по наследству.

Лизогения оказалась серьёзной проблемой для вирусной теории Феликса д’Эрелля — она не вписывалась в его представления о природе бактериофагов, поэтому учёный предпочёл её попросту отрицать. В своих письмах и публикациях из Египта, где он в тот момент был занят борьбой с эпидемиями чумы и холеры на карантинной станции, д’Эрелль высказывал предположение, что некоторые недобросовестные европейские исследователи намеренно не замечают факт загрязнения бактериальных культур фагом только ради того, чтобы скомпрометировать его теорию.

В свою очередь Жюль Борде продолжал настойчиво отстаивать свою концепцию наследственной передачи нарушенного метаболизма у бактерий и идею эндогенного происхождения химического вещества, вызывающего лизис. К сожалению, его теория оставалась сугубо умозрительной — она не давала ответа на ключевые вопросы: какова была природа литического агента, какие конкретно биохимические процессы протекали в бактериальных клетках, почему нарушался метаболизм. Ни один из доводов великого бельгийца не подтверждался никакими экспериментальными данными.

Таким образом, оказавшись в ситуации, когда ни одна из существовавших гипотез не могла удовлетворительно объяснить феномен лизогении, Эжен и Элизабет Вольман впервые почувствовали ветер свободы в своих парусах. Им показалось, что они наконец-то нащупали собственное научное направление, которое должно было привести их к успеху. Ежедневно дома и на работе они обсуждали эту тему друг с другом, строили планы и делились предположениями.

— Представь, что наряду с хромосомным механизмом передачи наследственных факторов есть ещё и особый внешний механизм — через окружающую клетку среду, — рассуждал как-то раз Эжен, лёжа в кровати перед сном.

— Ты хочешь сказать, - подхватила Элизабет, приподнимаясь на локте, - что существуют гены, способные выживать вне бактериальных клеток? Во внешней среде?

— Да, - кивнул Эжен. - И эти гены могут проникать в другие клетки, как бы инфицируя их…

— … и таким образом передавать наследственную информацию не от родителя к потомку, а посредством заражения, — продолжила Элизабет, постепенно осознавая масштаб идеи. — То есть своего рода инфекционная наследственность?

— Именно так! — воодушевлённо подтвердил Эжен. — Словно геммулы в дарвиновской теории пангенезиса.

— Ты забываешь, что я физик, а не биолог, — мягко улыбнулась Элизабет. — Я не читала Дарвина. Завтра ты мне подробнее расскажешь о его пангенезисе, хорошо? А сейчас я пойду успокою Надин — кажется ей снова снятся кошмары.

В 1929 году, когда теория Вольманов ещё только начинала формироваться, директор Института Пастера Эмиль Ру вызвал к себе Эжена и предложил ему возглавить Институт медицинских технологий в Сантьяго. Девятью годами ранее группа видных врачей и профессоров медицинского факультета Чилийского университета основала в стране первую клиническую лабораторию, которая занималась исследованием и диагностикой инфекционных заболеваний. На базе этой лаборатории как раз и планировалось создать самостоятельный научный институт.

— Да, но какой интерес в этом у нас? - уточнил Вольман.

— Это в интересах всей Франции, - твёрдо ответил Ру.

Вольман сидел, слегка озадаченный.

— Простите, месье Ру, я не совсем вас понимаю…

Высокий и худощавый директор напоминал Эжену старое высохшее дерево. Весь белоснежно-седой, с испещрённым морщинами лицом, он тяжело поднялся со своего кресла и начал прохаживаться по кабинету.

— Со времён Франко-прусской войны ничего не изменилось, дорогой Эжен. Мы всё так же ненавидим немцев, а немцы ненавидят нас. Старина Мечников верил в мир и вечную дружбу между нами, но последняя война развеяла эти иллюзии. Мы — враги. Непримиримые враги…

Ру подошёл к распахнутому окну и, слегка прикрыв глаза, с наслаждением вдохнул запах цветущих каштанов. Ему вспомнился Мечников, а за ним и Пастер, Дюкло, Тюилье, Нокар, Шамберлан — все друзья, которых уже давно не было рядом. Остался лишь он один — страшно уставший и одинокий Эмиль. Ему было семьдесят шесть лет. Приступы ностальгии мучали его всё чаще и чаще.

Собравшись с мыслями и пригладив редкие волосы на макушке, директор продолжил:

— И пускай сейчас за окном не слышны звуки рвущихся снарядов, мы с вами, Эжен, находимся на войне. На войне двух научных школ Франции и Германии, которые по-прежнему делят зоны влияния. Микробиология стала царицей медицины. Кто бы мог подумать! Раньше нас отвергали, а теперь ни одно медицинское открытие не обходится без микробиолога.

Он сделал паузу и вернулся за стол.

— Каждый год в мире открываются десятки новых научных центров и исследовательских лабораторий. Но на каком языке говорят эти неофиты? - прищурившись, директор взглянул на Вольмана. - Я имею в виду, в каких журналах они будут печатать свои статьи? По каким стандартам работать? В конце концов, какое оборудование они будут закупать для своих лабораторий? У настоящего патриота ответ на этот вопрос может быть лишь один: всё французское!

Теперь Эжен начинал понимать, к чему клонил директор. Речь шла о той форме научной экспансии, которую придумал ещё великий Пастер, направлявший способных учеников в разные уголки мира для основания филиалов своего Института и воспитания апологетов французской микробиологической школы.

— Южная Америка — это быстро развивающийся регион, который либо заберут себе немцы, либо, того хуже, американцы. Недавно в Чили открылся немецкий Институт биологических исследований, поэтому мы не можем оставаться в стороне. Вам предоставляется честь отправиться в Сантьяго, где вы поможете местным специалистам организовать управление их новым институтом: выстроить все научные и технологические процессы, спроектировать и оборудовать нужные лаборатории. Но главное, - Эмиль Ру упёр свой длинный костлявый палец в стол, - вы навсегда поместите их в сети французской системы координат. Вы согласны, Эжен?

— Мне необходимо посоветоваться с женой, - ответил Вольман.

Семейный совет длилися недолго — предложение временно перебраться в Чили было с ликованием встречено всеми домочадцами. Во-первых, должность директора Института медицинских технологий оплачивалась гораздо лучше, чем скромная ставка начальника лаборатории в Институте Пастера. Семья Вольманов из пяти человек до сих пор ютилась в дешёвой съёмной квартирке на окраине Парижа, поэтому командировка выглядела не иначе как путешествием в Эльдорадо. К тому же, к концу 1920-х годов тяжёлые экономические последствия Первой мировой войны в Европе достигли своего пика, и условия жизни в солнечном Сантьяго на тот момент выглядели куда более привлекательнее, чем в разорённой Франции.

Во-вторых, благодаря плодотворной деятельности Феликса д’Эрелля в Аргентине и соседних странах, а также его жгучей харизме, пришедшейся по вкусу местному испаноязычному населению, популярность фаготерапии в Южной Америке была зашкаливающей. Как нигде в мире здесь активно разрабатывались и применялись фаговые коктейли от дезинтерии, чумы, холеры, туберкулёза и других заболеваний. И хотя фаготерапия демонстрировала разную степень успешности, такая одержимость бактериофагами создавала для Вольманов благодатную почву, чтобы продолжать в Сантьяго заниматься любимой темой.

В Чили Вольманы провели три незабываемых года, вернувшись в Париж богачами. На вырученные деньги они наконец-то смогли приобрести в столице собственные апартаменты.

В Институте Пастера их с улыбкой встречал Эмиль Ру — супруги были рады застать любимого директора ещё живым. Ру поблагодарил Эжена за прекрасную службу и повысил до заведующего отделом.

В 1930-х годах Вольманы опубликовали не менее 18 совместных статей о бактериофагах. Их научная эволюция шла от гипотезы инфекционной наследственности (которая впоследствии приведёт к открытию эписом) к разработке принципиально новой теории о чередовании жизненных фаз бактериофага.

Супруги выдвинули революционное предположение о том, что фаг мог находиться в двух состояниях: «зрелом» и «латентном». Зрелая форма фага представляла собой корпускулярные частицы, присутствующие во внешней среде. Такие фаги способны были проникать внутрь бактериальных клеток, вызывая их лизис. После этого фаг претерпевал определённую трансформацию: терял корпускулярную форму и переходил в латентное состояние. Латентный фаг каким-то образом связывался с наследственным аппаратом внутри клетки и при её делении воспроизводился в новых поколениях, пока однажды снова не переходил в зрелую форму, инициируя лизис.

Этот циклический механизм объяснял феномен лизогении, при котором бактериальные культуры сохраняли способность к саморазрушению и передавали эту особенность по наследству, даже находясь в условиях, исключающих внешнее заражение фагом. К сожалению, в конце 1930-х годов ни уровень знаний, ни методы изучения материальной основы генов и вирусов не были достаточно хорошо развиты, чтобы предложенную Вольманами модель можно было подтвердить или опровергнуть. Тем не менее это их не остановило.

Эжен и Элизабет разработали комплексную исследовательскую программу — детально проработанный план экспериментов, включавший пошаговую методику выявления латентных форм фага; способы отслеживания его передачи при делении бактерий; критерии фиксации перехода из латентной фазы в зрелую; протоколы контроля чистоты культур и исключения внешних источников заражения. Программа была рассчитана на несколько десятилетий вперёд и закладывала методологическую основу для будущих поколений учёных.

В марте 1937 года Эжен Вольман в составе делегации французских медицинских деятелей вместе с Александром Безредкой — ещё одним русским эмигрантом, воспитанником Мечникова, — приезжал в Советский Союз. Две недели французские учёные гуляли по Москве и Ленинграду, восхищались красотой и удобством советского метро, участвовали в совместных конференциях, наблюдали за операциями Сергея Юдина и Николая Бурденко, заглядывали в гости к скоропомощникам, в диспансер шарикоподшипникового завода и даже к медсёстрам в детские ясли. Организация медицинской службы в России вызывала у членов делегации немой восторг и даже некоторую зависть.

Полный сентиментального энтузиазма, Вольман писал:

«Я тридцать два года не был на родине. Впечатления, полученные мною за время пребывания в России, можно сравнить с ощущениями человека, некогда покинувшего пустыню, а по прошествии многих лет обнаружившего там бьющую ключом жизнь.
Я увидел огромные научные работы, ведущиеся во Всесоюзном институте экспериментальной медицины, в частности в лабораториях профессора Здродовского. Кроме того, я ознакомился с институтом физиологии, руководимым профессором Линой Штерн. Эти научные учреждения сделали бы честь любой из зарубежных стран. »

Возвращаясь на поезде домой, французские медики собрались в вагоне-ресторане, чтобы обсудить итоги визита. Во время оживлённой дискуссии громче всех выступал слегка подвыпивший Пьер Дезарно — заместитель министра здравоохранения и глава делегации. Размахивая руками, он сокрушался:

— Их Семашко — непревзойдённый гений! Ни в одной стране мира я не видел такой системы здравоохранения, какую ему удалось построить всего за каких-то два десятка лет в стране рабочих и крестьян! А дети — вы обратили внимание на советских детей? Свежи как утренние розы! Румяные, крепкие, пышащие здоровьем. А мы во Франции уже который год не можем добиться введения обязательных уроков физкультуры в школах!

Эжен Вольман не участвовал в разговоре. Наблюдая, как за окном поезда высоким частоколом проносились сосны, он размышлял о другом. От русских коллег учёный узнал, что Феликс д’Эрелль основал в одном из городов СССР Научный центр фаготерапии, где со своим учеником Элиавой добился превосходных результатов не только в лечении кишечных и кожных инфекций, но и в хирургической практике. Вольман решил, что Франция серьёзно отстаёт в этом перспективном направлении, и по возвращении в Париж основал в Институте Пастера первый национальный музей бактериофаговых культур.

Работа над коллекцией фагов подтолкнула супругов Вольман к новым научным поискам. Их последняя совместная работа была посвящена разработке максимально точных методов определения размера бактериофагов — в том числе с применением рентгеновских лучей.

В 1940 году, когда Германия оккупировала Францию, Эжену и Элизабет Вольман было 57 и 53 года соответственно. Их старшая дочь Алиса работала врачом в Тунисе, сын Эли проходил интернатуру в военном госпитале в Тулузе, а младшая дочь Надин только что поступила на физический факультет престижного университета.

14 июня нацисты вошли в Париж. Большая часть персонала Института Пастера, как и сотрудников других учреждений, бежала на юг. Директор Гастон Рамон в отчаянии искал тех, кто готов был остаться, чтобы предотвратить разрушение Института немцами. В ответ на это Эжену Вольману сразу же вспомнились слова почившего старика Ру о войне и патриотизме, сказанные им когда-то накануне отъезда в Чили. Несмотря на огромный личный риск учёный вызвался добровольцем.

— Вы, Эжен? - недоумевал Рамон. - Но ведь вы же еврей!

— Так точно, господин директор. Но помимо этого я ещё пастеровец и француз, который свободно владеет немецким языком — это обстоятельство существенно поможет нам наладить взаимопонимание с оккупационными властями.

Жену и младшую дочь Эжен отправил в безопасное место на юг, оставшись в опустевшем Париже совершенно один.

Надо признать, что с возложенной на него миссией учёный справился блестяще. Однажды Вольман узнал, что немцы собираются организовать в Институте Пастера склад боеприпасов, а лаборатории и учебные комнаты превратить в казармы и караульные помещения. Эжен заблаговременно обошёл все пустующие здания в округе и составил для нацистского командования подробный список обьектов, гораздо лучше подходящих для их нужд. Как заправский риэлтор он смело запрыгнул в машину к немецким офицерам и провёл с ними целый день, объезжая и осматривая потенциальные помещения, в конечном итоге убедив немцев не трогать Пастеровский институт.

Шли месяцы. Жизнь в оккупированном Париже постепенно возвращалась в привычное русло: многие из тех, кто в первые дни вторжения бежали на юг, стали возвращаться, пытаясь наладить привычный уклад. Вернулись и Элизабет с Надин.

На протяжении почти двух лет супругам Вольман удавалось поддерживать рабочий режим в Институте Пастера. Они продолжали исследования по культивации бактериофагов, но из-за расовых законов больше не могли публиковать работы под своими именами: часть материалов они бескорыстно отдавали коллегам, остальное — фиксировали в лабораторных тетрадях и складывали в ящик стола.

Во Франции, в отличие от других оккупированных стран, нацисты не проводили политику тотального истребления евреев, однако местная полиция была обязана выполнять квоты по арестам и депортации представителей еврейского населения. Долгое время Вольманы оставались вне опасности, пока в марте 1943 года по анонимному доносу французская полиция не пришла в Институт Пастера, чтобы арестовать Эжена.

Директор Гастон Рамон мгновенно сориентировался и спрятал подчинённого в институтской больнице, объяснив правоохранителям, что профессор Вольман заразился неизвестной болезнью во время лабораторных опытов и теперь находится в тяжёлом состоянии в инфекционном отделении. Ложь сыграла: полицейские ушли. Но с тех пор все дни Эжен вынужден был проводить в стационаре, лишь изредка, по выходным, навещая жену в их квартире.

Спустя несколько недель стало казаться, что угроза миновала. В июле семья даже отпраздновала радостное событие: младшая дочь Надин вышла замуж за физика-однокурсника. Ради свадьбы отец сбежал на несколько часов из больницы, а брат Эли, участвовавший во французском сопротивлении, тайно приехал в Париж под вымышленным именем. Во время церемонии все веселились, пели и танцевали — почти как до войны. Этот день стал последним, когда вся семья собралась вместе.

В декабре 1943 года преследование евреев возобновилось с новой силой. Полиция нагрянула с обыском в квартиру Вольманов и арестовала Элизабет и Надин вместе с мужем. Муж не был евреем, поэтому его быстро отпустили, и он сразу же отправился за помощью к своему научному руководителю — нобелевскому лауреату Фредерику Жолио.

Выдающийся физик, руководивший Институтом радия (который достался ему в наследство от тёщи — Марии Кюри), поддерживал хорошие рабочие отношения с немецкими властями. Благодаря связям Жолио из женской тюрьмы удалось освободить Надин, но та не хотела расставаться с матерью. Элизабет умоляла дочь как можно скорее бежать в больницу к отцу и предупредить его об опасности. Скрепя сердце, Надин согласилась, но добралась до Института Пастера лишь в тот самый миг, когда отца с разбитым лицом уже запихивали в полицейскую машину.

Эжена никто не стал допрашивать, судить или предъявлять обвинения — его просто отправили в перевалочный лагерь Дранси под Парижем. Там учёный с тревогой дожидался своей участи, не имея ни малейшего представления о судьбе жены. Во время ареста ему разбили очки, поэтому теперь он жил словно во мгле, окружённый лишь размытыми силуэтами сокамерников.

По воле случая Элизбет тоже доставили в Дранси. В толпе заключённых она сразу же разглядела своего Эжена и бросилась к нему с объятиями. Почувствовав на себе её руки, её слёзы, её дыхание, вдохнув родной запах её волос, Эжен заплакал. Он крепко прижал Элизабет к себе. Они были счастливы снова оказаться вместе — пусть даже посреди всеобщего горя и мрака.

17 декабря 1943 года в составе депортационного конвоя №63 из лагеря Дранси отправилось 850 человек, включая 101 ребёнка — только 36 из них вернутся живыми после войны. Эжен и Элизабет тряслись в грязном, неотапливаемом вагоне, до отказа набитым людьми. Сквозь щели задувал ледяной ветер, а воздух был тяжёлым от тесноты, пота и страха. 22 декабря их поезд прибыл в Освенцим.

На перроне раздались свистки и собачий лай. Заключённых построили в две большие колонны: мужчин — с правой стороны, женщин и детей — с левой. Вольманы стояли рядом в своих колоннах, не отрывая взгляд друг от друга. Всё чего они боялись сейчас — это снова разлучиться.

Началась сортировка. Немецкий офицер со скучающим видом отбирал тех, кто, по его мнению, был малопригоден в качестве рабочей силы: пожилых, больных и истощённых. Водя пухлым оттопыренным пальцем то вправо, то влево, он вершил человеческие судьбы, указывая кому куда идти.

В результате небольшая группа — около трёхсот человек — отправилась к жилым баракам, а остальных, в том числе Эжена и Элизабет, повели в дальнюю часть лагеря к невысокому бетонному зданию, похожему на бункер.

Сопровождавшие их члены зондеркоманды саркастически улыбались, приговаривая, что их ведут на дезинфекцию. Элизабет с удивлением отмечала, что среди надсмотрщиков не было ни одного немца: охрана лагеря набиралась из числа самих же евреев-заключённых.

У входа в бетонное сооружение с надписью «Баня» стояла машина скорой помощи и два офицера СС. Один из них держал в руках небольшой газовый контейнер. Поймав на себе пристальный взгляд Элизабет, эсэсовец крикнул с фальшивой любезностью: «Сейчас будем травить ваших вшей!» Его напарник зло рассмеялся.

Заключённых завели внутрь. В просторном помещении, которое охранники называли раздевалкой, их заставили полностью раздеться и оставить все личные вещи. В тусклом свете мерцающих ламп смущённые и дрожащие от холода люди снимали с себя одежду и, стыдливо прикрывая нагие места, аккуратно складывали её на пол, собираясь позже за ней вернуться.

Далее всех загнали в соседнее помещение, называвшееся душевой. Там царила абсолютная темнота. Элизабет боязливо прижалась к Эжену — тот нежно обхватил жену за плечи, стараясь передать ей хоть каплю своего мужества. Элизабет показалось, что муж едва слышно напевал какую-то знакомую песню — детскую колыбельную, которой они когда‑то убаюкивали своих детей.

За последним вошедшим в душевую заключённым с грохотом закрылась герметичная дверь. Послышался скрежет металлических шестерней и скрип вентилей.

— Женечка, это конец? - с дрожью в голосе спросила Элизабет по-русски.

Эжен ничего не ответил. Только крепче прижал жену к себе и поцеловал в висок. Раздался шипящий звук крадущегося по трубам газа. Вольманы замерли в объятиях друг друга, словно два близнеца в утробе матери: абсолютно голые, в кромешной тьме, без капли воздуха, — готовые то ли покинуть этот мир, то ли родиться заново.

Через полтора часа, когда действие «Циклона Б» закончилось, в газовую камеру вошла зондеркоманда. У трупов снимали серьги, кольца и цепочки, специальный дантист выламывал золотые зубы, парикмахер состригал волосы. Затем тела оттащили к лифту, чтобы поднять в топку — чёрный дым из труб крематория валил весь день и всю ночь. Наутро тех немногих счастливчиков из конвоя №63, кто накануне пережил отбраковку, заставили просеивать пепел, оставшийся от сожжёных узников, — в специальных контейнерах его отправляли в Германию для удобрения сельскохозяйственных полей.

В конце января 1945-го года русские солдаты освободили Освенцим, а в начале мая нацистская Германия капитулировала. Вернувшийся в Париж сын Вольманов — Эли — целый день как безумный бегал по городу с пистолетом в руках, пытаясь отыскать полицейского, который выписал ордер на арест его родителей, но тщетно. Опечаленный, он поплёлся к единственному дому, который у него остался в Париже — Институту Пастера. Он постучался в дверь к заведующему отделом физиологии микробов Андрэ Львову — хорошему другу семьи.

— Месье Львов, впустите меня в кабинет отца?

— Эли! Как я рад, что ты жив! Да-да, конечно, пойдём. Честно признаться, мы до сих пор не решались туда входить — всё надеялись на чудо…

В кабинете Эжена Вольмана хранилось много личных вещей: фотографии, сувениры из Чили и Сенегала, одежда, письма и многое другое. Обливаясь слезами, Эли сложил всё, не сортируя, в большой чемодан, который принёс откуда-то Львов. В выдвижном ящике стола нашлись несколько неопубликованных рукописей и лабораторных тетрадей Эжена и Элизабет. Пролистав документы, Эли протянул их начальнику:

— Месье Львов, пожалуйста, найдите того, кто продолжит работу моих родителей.

Андрэ Львов хорошо знал и искренне любил чету Вольманов. Он познакомился с ними ещё в 1921 году, когда впервые попал на работу в Институт Пастера. Будучи сам родом из семьи русских эмигрантов еврейского происхождения[2], он быстро сблизился с ними. Эжен и Элизабет приняли молодого Андрэ так же тепло, как это сделал когда-то для них Мечников. Молодой человек всегда мог найти у Вольманов поддержку и защиту, мог безбоязненно спросить совета и обсудить любые идеи. Львов вспоминал, как профессор Вольман всегда с удовольствием делился с ним результатами своих экспериментов с бактериофагами, как увлечённо рассказывал о лизогении. Но в то время молодого и амбициозного микробиолога интересовали совершенно другие темы.

Андрэ Львов занимался изучением морфологии и морфогенеза инфузорий, исследовал факторы роста простейших. Совместно с женой Маргерит открыл, что витамины выполняют роль коферментов для бактерий. В 1938 году стал заведующим отделом. И вот, спустя почти три десятка лет пришло время вернуться к тому, с чего всё начиналось.

Львов внимательно ознакомился со всеми обнаруженными материалами Вольманов, поднял их более ранние статьи и работы, посвящённые лизогинии, вспомнил всё то, что рассказывал и показывал ему «старина Эжен», и увидел в их теории огромный научный потенциал. Вся программа испытаний, по сути, уже была расписана супругами — нужно было только подтвердить или опровергнуть их идеи, используя современное оборудование и методы молекулярной биологии.

С конца 1940-х вся лаборатория Львова включилась в работу с лизогенными бактериями. В экспериментах со штаммом Bacillus megaterium им удалось окончательно доказать наследственную природу лизогении, раскрыть механизм образования фага лизогенными бактериями, а также установить способность ультрафиолетовых лучей индуцировать лизис лизогенных бактерий. К концу 1950-х Андрэ Львов уже создал унитарную концепцию лизогении, впервые введя понятие профага — генетического компонента фага, интегрированного в бактериальную хромосому («латентная фаза» по Вольману), — и разделив бактериофаги на две категории: вирулентные и умеренные[3].

Чуть позже ученики и соратники Львова — Франсуа Жакоб и Жак Моно — продолжат начатую шефом работу по молекулярному анализу, создав концепцию оперона и открыв схему биосинтеза белка и механизм регуляции активности бактериальных генов. В 1965 году все трое заслуженно станут лауреатами Нобелевской премии по физиологии и медицине. Во время торжественной речи по случаю вручения награды Андрэ Львов неоднократно упомянет огромный вклад Вольманов в исследование лизогении.

Что касается детей Эжена и Элизабет, то Алис Вольман станет замечательным врачом. Надин — профессором физики, директором отдела ядерной физики Института Южного Парижа. Сын Эли сделает научную карьеру в области бактериальной генетики и станет профессором микробиологии, член-корреспондентом Академии наук, заместителем директора Института Пастера. Его сын — Франси́с-Андрэ Вольман, родившийся в 1953 году, — сегодня является известным специалистом по молекулярным механизмам фотосинтеза и научным директором во Французском национальном центре научных исследований. Многие другие внуки и правнуки Вольманов пойдут по их стопам, выбрав стезю науки и медицины.

Пускай нацистам и удалось убить невинных Евгения и Елизавету, но им не удалось уничтожить их наследие.

---

Автор выражает искреннюю признательность Франсису-Андрэ Вольману (внуку Евгения и Елизаветы) за помощь в подготовке статьи.

---

Примечания:

---

Если вам понравилась данная статья, то вы можете приобрести целую книгу с рассказами из истории микробиологии «По следам охотников за микробами» в онлайн-магазине OZON по ссылке: https://clck.ru/3FeGwq.

---

Источники и дополнительные материалы:

• Buc H. «Elie Wollman and the question of lysogeny». Histoire de la recherche contemporaine. 2018;7(2):212-224.
• Gayon J., Burian R.M. «Eugène et Élisabeth Wollman: la question de la lysogénie». In: L'invention de la régulation génétique: les Nobel 1965 (Jacob, Lwoff, Monod) et le modèle de l'opéron dans l'histoire de la biologie. Paris: Éditions Rue d'Ulm, 2017:31-65.
• Kostyrka G., Sankaran N. «From obstacle to lynchpin: the evolution of the role of bacteriophage lysogeny in defining and understanding viruses». Notes Rec R Soc Lond 20 December 2020;74(4):599-623.
• Wollman E., Wollman E. «Bactériophagie spontanée et dissociation du Bacillus subtilis». Comptes rendus des séances de la Société de biologie et de ses filiales, 1930;(3):248-250.
• Wollman E., Wollman E. «Les "phases" des bactériophages (facteurs lysogenes)». Comptes rendus des séances de la Société de biologie et de ses filiales. 1937;(1):931-934.
• Wollman E. «The phenomenon of Twort-d'Herelle and its significance». Lancet. 1935;226:1312-1314.
• Wollman F-A. «Elie Wollman, un homme de conviction». Histoire de la recherche contemporaine. 2018;7(2):202-211.
• «История биологии. С начала XX века до наших дней» / Под ред. Л.Я. Бляхера. М.: Наука, 1975.
• «Приезд в Москву французской медицинской делегации». Правда. 26 марта 1937;84:6.
• «Российские биологи в Институте Пастера». Научный каталог выставки. М.: Архив РАН. 2010.
• «Французские учёные в Ленинграде». Правда. 6 апреля 1937;95:6.
• «Французские учёные о советской науке». Правда. 1 апреля 1937;90:6.
• Lwoff A. «Nobel Prize lecture. Interaction among Virus, Cell, and Organism». Доступно по ссылке: https://www.nobelprize.org/prizes/medicine/1965/lwoff/lecture
• «Worked together in the lab, murdered together in Auschwitz». Доступно по ссылке: https://www.ynetnews.com/magazine/article/b1cpfer7c
• «Приближение циклона». Доступно по ссылке: https://diletant.media/articles/44611714
• Бесараб Н. «”Штирлиц! А вас я попрошу остаться”, или Лизогенизация умеренным бактериофагом». Доступно по ссылке: https://biomolecula.ru/articles/shtirlits-a-vas-ia-poproshu-ostatsia-ili-lizogenizatsiia-umerennym-bakteriofagom
• Гершкович Е. «Московская династия: Симоновичи — Ефимовы — Серовы». Доступно по ссылке: https://moskvichmag.ru/lyudi/moskovskaya-dinastiya-simonovichi-efimovy-serovy